«Мы занялись кодификацией английского прецедентного права» // Интервью Александра Комарова

Реформа правил Гражданского кодекса о договорах и обязательствах поставила много вопросов перед практикующими юристами и судами. Некоторые из них готовится разъяснить Верховный суд, подготовивший проект постановления пленума об ответственности за нарушение обязательств. Редакция журнала «Закон» и портала Закон.ру взяла интервью у одного из разработчиков новых норм ГК, участвовавшего также в обсуждении проекта постановления пленума, заведующего кафедрой международного частного права ВАВТ Александра Комарова.

— Александр Сергеевич, недавно прошла реформа договорного права. Можно ли сказать, что мы сдвинулись в сторону континентальной правовой традиции или традиции общего права?

— Последние несколько месяцев мне часто задавали этот вопрос представители иностранных юридических журналов. Особенно немецких. На мой взгляд, никакого смещения в сторону англо-американского, прецедентного, права не произошло. Потому что для этого мало просто взять и трансплантировать некоторые из действующих в Англии или США правовых норм. Мне такой способ совершенствования законодательства, когда берут нормы, даже иногда целые институты, и переносят их в иную правовую среду, не нравится.

— Как, например, гарантии и заверения?

— Да. Мы должны посмотреть, почему эти нормы оказались в составе российского гражданского права. И причина не в том, что этого потребовала наша экономическая практика. А в том, что в последнее время на российскую юриспруденцию идет довольно серьезное наступление с Запада, и заинтересованные экономические и юридические круги хотят, чтобы правовая среда в России была им более понятна. С этим согласились те, кто с нашей стороны участвовал в процессе реформирования. А что может предложить английский юрист для решения какой-то правовой проблемы в России? Только то, что он знает сам. Но в Англии те же гарантии и заверения работают уже столетиями. И самое главное — они не регулируются законами. В этих системах основным источником права является судебный прецедент. Поэтому получается, что мы сейчас занялись «кодификацией» английского прецедентного права. Но мы увидели только верхнюю часть айсберга. Забыли о том, что для того, чтобы нормы, созданные прецедентным правом, работали, необходимо принимать во внимание множество других аспектов. У нас этих институтов не было, и мы как-то жили, проблемы решались. В Англии же, и это следует подчеркнуть, они были результатом существования и широкого применения прежде всего свободы договора: для этого не требовалось подробной законодательной регламентации.

— Свобода договора есть и в Германии, и во Франции, но там этих инструментов нет.

— В том-то и дело. Эти правовые понятия появились в Англии и в США в силу более, может быть, динамичного характера коммерческого оборота. Кроме того, английское договорное право формировалось в основном в процессе обслуживания этого оборота. Зато теперь нашим зарубежным коллегам с помощью привычных для них правовых подходов, возможно, стало легче ориентироваться в правовой среде в России.

— Они согласны с тем, как мы «кодифицировали» их нормы?

— Для них это неважно. Потому что они обычно больше ценят не то, как сформулирована норма, а то, как суд будет ее применять. А тут-то мы можем оказаться в очень тяжелой ситуации. Что будут делать наши суды с этими нормами? Ведь эти нормы не совсем поддаются тому процессу правоприменения, к которому они привыкли. Наши суды довольно формалистичны в своей правоприменительной практике, — вот конкретная норма, и по ней надо работать. У них обязательно должен быть какой-то официальный документ, на который нужно сослаться. Большинство судов пока не готовы к тому, чтобы воспринять новое понимание, новое прочтение даже хорошо известных им институтов и норм. Они большей частью еще не пользуются теми возможностями, которые дает современное российское гражданское право, будучи правом частным. Ведь гражданское право по определению — это то, что построено на свободе, в первую очередь на свободе договора, на свободе экономической деятельности. Но российская судебная практика пока еще, к сожалению, не осознала этого в полной мере.

— Так Верховный Суд как раз и должен помочь в этом нашим судам. Недавно обсуждали проект разъяснений, в котором по тому же indemnity есть целый раздел. Может, после этого все станет понятней?

— Не думаю. Я не был бы излишне оптимистичным в этом отношении. Определенность, предсказуемость действующего права и практики его применения создается годами, а не формулировками, которые содержатся в разъяснительных документах. Поэтому главное, что должно быть у судей, — это правильное понимание правовой материи на уровне принципов. Суть-то гражданского права в чем? В свободе. Когда я начинал работать в рабочей группе УНИДРУА вместе с западными коллегами, меня удивило, что они часто использовали в отношении гражданско-правового регулирования термин default rules.

— Правила по умолчанию?

— Да. То есть практически все гражданское право — это и есть нормы по умолчанию. И оно возникло исторически именно для регулирования отношений между частными лицами. Получается, его главный принцип — это свобода участников отношений самим определять свои права и обязанности. И только, если они этого не сделают, по умолчанию будут применяться соответствующие нормы права.

— Может, причина поправок в том, что у нас это не работает? Поэтому появляется Постановление Пленума ВАС о свободе договора и поправки в ГК с институтами, которые выводятся из свободы договора. Дело в том, что суды не могут признать такие проявления свободы договора.

— Согласен, что суды реальную свободу договора еще не обеспечивают в полном объеме, как это должно вытекать из действующего гражданского права. Слишком большая сила инерции, потому что ранее действовавшее в нашей стране на протяжении многих десятилетий социалистическое гражданское право полностью отрицало этот частноправовой аспект. Помните слова В.И. Ленина, что в области хозяйства для нас нет ничего частного, все публичное? Поэтому, например, когда мы работали над новым ГК, у большинства коллег, которые всю свою профессиональную и научную жизнь провели в той правовой среде, не вызывало сомнений, что здесь никакой диспозитивности быть не может. Мне кажется, что одним из очень серьезных аргументов в консервативном подходе было то, что сама наша социально-экономическая среда не созрела для иного подхода. Но у участников разработки в известной степени присутствовал какой-то юридический романтизм. Думали, что вот сформулируем классические принципы частного права в новом Гражданском кодексе, и практика пойдет по этому пути, т.е. все будут руководствоваться этими нормами. Но практика пошла не совсем так, как думалось.

— Может, практика и пошла бы, только суды не дали ей развиваться, как она хочет?

— Практика-то пошла, но пошла как? Она была достаточно примитивной, как были примитивны только складывавшиеся отношения в новых, рыночных условиях экономической деятельности. У субъектов оборота еще не было необходимого опыта и профессиональной этики, отсутствовали деловые обычаи, т.е. не было осознания основополагающей идеи, которой участники должны были руководствоваться во взаимных отношениях. Главная идея проявлялась в чем? В том, что было разрешено то, что раньше запрещалось.

— Были злоупотребления?

— Конечно. Может быть, люди даже и не понимали, что это злоупотребление, а может быть, наоборот, понимали, что в новых условиях именно так и должно быть. Замысел был такой: если в социалистическом гражданском праве свобода договора или какие-то другие основополагающие моменты вовсе отрицались, то теперь все это можно и без каких-либо ограничений. Вспомните, похожие парадоксальные ситуации возникали по поводу трактовки права собственности, когда, например, в первые годы никак не могли решить, что делать с неправильно припаркованными автомобилями: считалось, что если автомобиль стоит и блокирует движение по улице, то с ним физически ничего нельзя сделать, например переместить, потому что это чья-то частная собственность, которую ни в коем случае нельзя трогать. Но ни одного принципа не существует без исключений.

— Поэтому, с одной стороны, мы пытаемся внедрить свободу договора и институты, которые из нее вытекают, а с другой — акцентируем внимание на принципе добросовестности. То есть свобода должна реализовываться добросовестно.

— Правильно. Свобода договора не абсолютна. Это свобода в рамках, установленных законом. Вопрос в том, насколько широки эти рамки. Даже в развитых системах они постепенно сужаются, число ограничений свободы договора растет, но делается это в интересах ее реального действия и недопущения злоупотреблений ею.

— Давайте протестируем это на сроке исковой давности. Можно его менять договором или нет?

— В российском праве — нет. Сейчас у нас решили, что нельзя. На втором этапе обсуждения реформы ГК зашла речь о том, чтобы учесть последние тенденции в регулировании исковой давности в зарубежных правовых системах. Мы установили двухступенчатую систему начала течения сроков: срок давности исчисляется с момента, когда сторона узнала, и более продолжительный пресекательный срок — с момента, когда произошло нарушение права. Это стало результатом правового развития, происходившего в последние десятилетия на Западе. Но там они пошли еще дальше и дали сторонам право согласовывать сроки. Правда, одновременно установили рамки: можно согласовывать срок, но, например, не меньше шести месяцев и не больше пяти лет.

— Почему нельзя было так сделать у нас?

— Я предложил это. Но, видимо, в нашем юридическом менталитете слишком глубоко сидит мысль, что исковая давность — императивный срок. Поэтому решили, что еще рано. Зато записали в качестве общего правового принципа принцип добросовестности, т.е. соблюдение добросовестности в объективном смысле.

— А при разработке ГК в 1990-е гг. об этом принципе речи еще не шло?

— Тогда ставился вопрос о том, что в качестве основополагающего принципа надо записать добросовестность. Но большинство не пошло на это.

— Почему?

— Посчитали, что это слишком далеко от сложившегося у нас правосознания и практики. Почему в советском гражданском праве не было принципа добросовестности? Потому что вместо него был принцип социалистического общежития. Он считался достаточно ясным и четким, так как за ним стояло определенное политическое понятие. А добросовестность — что это? И где искать ответ на вопрос, что добросовестно, а что нет? В Библии? Или еще в каких-то не имеющих отношения к праву источниках? Когда предлагали принцип добросовестности, большинство сразу приводило аргумент, как, мол, можно оперировать в законе, который должен быть ясным и четким, таким неопределенным понятием, как добросовестность. Но важным шагом было то, что ссылку на нее ввели для применения в случае отсутствия закона, но поставили в конце, после аналогии закона и права. А во всех существующих кодифицированных системах применение добросовестности является главной, генеральной оговоркой. Этот принцип корректирует в необходимых случаях всё правоотношение.

— Считается, что английское право враждебно относится к принципу добросовестности.

— Оно его просто не признает. Исторически сложилось так, что в английском праве не было необходимости признавать этот принцип в качестве основополагающего в имущественном обороте.

— Там все люди добросовестные?

— Нет, там аналогичную роль выполняет другой принцип — разумность. И они позиционируют отсутствие требования добросовестности в качестве общего принципа в договорных отношениях как преимущество современного английского коммерческого права.

— Не одно ли это и то же — разумность и добросовестность?

— Нет. Но это очень близкие понятия в контексте регулирования договорных отношений, но разумность носит более прагматичный, прикладной характер. Потому что, когда вы выясняете, что разумно в данном конкретном случае как правовой критерий оценки поведения определенного лица, то вы оцениваете не какие-то достаточно абстрактные категории морально-нравственного порядка, а то, как повели бы себя другие лица, находящиеся в таком же положении.

— Любые добросовестные или недобросовестные лица?

—Это не имеет значения. Кстати, один из ведущих английских юристов при обсуждении добросовестности как-то напомнил историю из античных времен. Суть этого рассказа в том, что на одном греческом острове был сильный неурожай, в результате чего резко выросли цены на зерно, лежавшее в закромах. Один из местных жителей обращается к продавцу, у которого есть на складе зерно, с предложением продать его. В чем тут вопрос? С одной стороны, цена пошла вверх, а значит, можно продать зерно очень дорого, т.е. с большой выгодой. С другой стороны, продавец знает, что к этому острову уже идут несколько судов, которые везут большое количество зерна, о чем не знает покупатель, готовый заплатить высокую цену. Воспользуется ли продавец этой ситуацией или скажет покупателю, что в его интересах немного подождать с закупкой зерна? Какая это проблема? Наверное, в том числе и морально-этическая. Однако очевидно, что этот аспект не имеет прямого отношения к сути коммерческих отношений. Ведь людям необходима еда, независимо от того, по чьей вине или без вины все это произошло. В коммерческих отношениях критерий нравственности, таким образом, может считаться не совсем уместным.

— И какой был вывод? Как бы поступил, с точки зрения англичанина, разумный человек?

— Он не дал ответа на этот вопрос, просто указал на проблему, которая возникает, если вводить в регулирование коммерческих отношений критерий добросовестности.

— С его точки зрения, проблемы нет — и нужно продавать?

— Нет, все не так просто. С его точки зрения, это не проблема права. Как бы ни поступил продавец в данном случае, упрекать его в том, что он нарушил правовые нормы, нельзя. Поэтому английское право на протяжении длительного времени приходило к тому, что принцип добросовестности не может иметь универсальный характер. Но в английском праве есть много норм, где в основе регулирования лежит оценка добросовестности поведения стороны. Например, есть категория «добросовестный приобретатель». Но нет общего принципа добросовестности — так, как, например, в гражданском праве Германии или во Франции. Хотя в Единообразном торговом кодексе США есть специальная статья, которая говорит о добросовестности. Но как она применяется? Суды все-таки в первую очередь смотрят, является ли в данном случае поведение субъекта правоотношения разумным.

— Это не то же самое, что делают наши суды, когда говорят о добросовестности?

—Не совсем так. Русский писатель П.И. Мельников-Печерский, автор романов «На горах» и «В лесах», описывал вторую половину XIX в., когда формировалось российское купечество. Из его книг видно, что в деловых отношениях между русскими купцами принятые в обычной жизни морально-нравственные принципы тоже, как правило, не действовали. И тогда тоже считалось, что порой один купец не обманул другого, а совершил более выгодную для себя сделку — так, что даже потом хвастался, говорил: «Эх, как я тебя объегорил». Это считалось нормальным, т.е соответствовало принятой деловой этике.

— Это то, как поступают сейчас арендодатели, у которых платежи выражены в валюте? Могут ли такие договоры быть изменены или расторгнуты по ст. 451 Гражданского кодекса, как просят истцы в одном известном деле?

— Я думаю, в решении по делу дано неправильное обоснование. Почему-то пришли к тому, что в данном случае речь идет о неосновательном обогащении. Но здесь иная правовая ситуация. Каждый коммерсант совершает сделку, руководствуясь своими интересами и принимая на себя коммерческий риск, в том числе и риск изменения валютного курса. Если лицо при заключении сделки, как любой другой предприниматель, предполагало возможность возникновения разницы в курсах и не учло эту возможность в договоре, то тем самым оно приняло такой риск на себя. Другой вопрос, если бы произошло нечто чрезвычайное, такое, что ни один разумный человек вообще не учел бы, заключая договор.

— В Принципах УНИДРУА есть правило о том, что при изменении обстоятельств можно менять договор. Это такой случай?

— Да. И в упомянутом решении суд частично изменил договорное условие. Кстати, ст. 451 ГК РФ появилась по инициативе вашего покорного слуги. А я, предлагая ее, опирался на Принципы УНИДРУА. Они позволяют в целях сохранения договорных отношений в соответствии с отраженным в договоре балансом интересов пересматривать обязательства при наступлении непредвиденных и чрезвычайных обстоятельств, определяя условия, когда адаптация к изменившимся условиям имеет место. Но необходимо помнить, что в данном случае это не ситуация форс-мажора.

— В чем отличие?

— В том, что обязательство все-таки можно исполнить, но только прилагая для этого чрезмерные усилия. Изменение валютного курса не означает невозможность исполнения обязательства платить. Просто, например, платить фактически придется в три раза больше, чем рассчитывала сторона. И такой дисбаланс контрагенты не предполагали, и на их месте никто тоже не мог этого предположить. В таком случае в интересах стабильности оборота следовало бы решить вопрос на началах коммерческой целесообразности. В английском праве в свое время тоже пришли к этому. Исторически у них был установлен строгий принцип, что договоры надо соблюдать при любых обстоятельствах. Но в процессе экономического развития в рыночных условиях стало ясно, что это слишком жесткий подход. Поэтому в середине XIX в. возникла доктрина frustration — доктрина тщетности договора. Она касается правовых последствий событий, которые нельзя было предвидеть, и если бы стороны знали о том, что подобное событие наступит, они бы никогда не заключили договор. Такое событие прекращает обязательства.

— Изменение курса валюты может считаться таким событием? Есть ли похожие примеры в других странах?

— Насколько я знаю, в судебной практике такого не было. В мире пока достаточно строго применяется установленный в конце XIX в. принцип номинализма, т.е. должником уплачивается денежная сумма по ее номиналу. Вообще, валютная оговорка стала появляться в договорах, чтобы застраховаться от риска падения курса валюты, которой является валюта платежа. Ее сначала привязывали к стоимости золота, а потом — к курсу более сильной валюты. Поэтому первоначально валютная оговорка, наоборот, защищала от необходимости пересмотра договора. Однако что делать, если курс поменялся слишком сильно? Может ли суд применить ст. 451 ГК? Этот вопрос судьи, к сожалению, обошли стороной. Причина в том, что невозможно дать общий ответ на этот вопрос: ответ зависит от многих обстоятельств, которые могут серьезно отличаться в каждом конкретном случае.

— Вы говорили о правилах по умолчанию. Всегда ли они хороши? Недавно такое новое правило установили в ст. 317.1 ГК о законных процентах. Оно отражает европейскую правовую традицию?

— Я бы назвал указанную статью недоразумением. Не совсем ясно, какова ее цель. Это получилось оттого, что люди, которые занимались подготовкой этих изменений, вероятно, слишком далеки от реальной экономической жизни. Возникает вопрос, на своем ли месте эта статья. Ее авторы, по всей видимости, забыли написать, что в данном случае речь идет не вообще о денежном обязательстве, а о денежном обязательстве, которое было нарушено, и что законные проценты должны начисляться по нему. В итоге получилось, что платить такие проценты надо по любому денежному обязательству.

— Но Верховный Суд хочет ограничить применение этого правила: проценты уплачиваются, только если вы уже получили товар.

— Немножко ограничили, но опять же вряд ли это будет правильно, поскольку здесь решающим является нарушение срока исполнения денежного обязательства, а это может устанавливаться в договоре по-разному. Дело в том, что договорные проценты взыскиваются с самого начала, если деньги предоставлены в пользование, например по договору займа. И то, если стороны не договорились прямо, проценты начисляются только для коммерческих договоров. Вот о таких отношениях должна была быть эта статья. В других договорах, например договоре купли-продажи, никаких процентов на обязательство покупателя уплатить определенную денежную сумму до наступления срока исполнения этого обязательства не может быть, если оно выполнено вовремя. Но законные проценты могут начисляться с момента просрочки в исполнении этого обязательства, поскольку это своего рода санкция за нарушение обязательства.

— Но как тогда соотносить ст. 317.1 со ст. 395 ГК?

— Для начала надо разобраться с самой ст. 395. Я удивился, увидев ст. 317.1 ГК, но больше всего я удивился, когда ст. 395 ГК, устанавливающая проценты за просрочку, стала говорить не о кредитовых, а о дебетовых процентах. Вот это вообще не соответствует мировой практике.

— Проценты по вкладам вместо процентов по кредиту?

— Да. Почему? Я предположил, что это связано с абсолютно неправильным пониманием экономического характера процентов. Как принято, у нас считают, что проценты — это плата за пользование чужими деньгами. Сложилось впечатление, что в данном контексте чужими деньгами пользуется должник, получая на них проценты. Но в случае с просрочкой денежного обязательства все совсем наоборот. Кредитору должен быть компенсирован убыток, который у него возник в связи с тем, что он был вынужден заплатить за заемные (чужие) деньги, чтобы пользоваться в обороте той суммой, которую он не получил по вине просрочки должника. У кредитора образовывается «дырка» в его финансах, которую он вынужден закрыть. Как? Он идет и берет деньги у банка, но должен заплатить за это. И вот как раз то, что он должен заплатить банку, должно быть компенсировано.

— Логично.

— Но это в коммерческом обороте. А у нас, наверное, смотрели на ситуацию с позиции потребителя. Если кто-то задолжал вам деньги и вовремя их не отдал, а они лежали у него на счете, он заработал и вот за это должен заплатить. Но забывают о том, что этот процент, как правило, ниже кредитного. Для потребителя это, вероятно, логично, поскольку его убыток может исчисляться суммой, которую он потерял из-за того, что был лишен возможности положить их в банк из-за просрочки должника. Но такой подход не для бизнеса, где деньги являются необходимым условием осуществления текущей деятельности. Но сейчас эту норму уже просто так не вычеркнешь. Единственный более или менее возможный вариант разрешить сложившуюся ситуацию — это дать разъяснение, что ст. 395 ГК будет применяться только к отношениям между гражданами, а к отношениям между предпринимателями будет применяться ст. 317.1 ГК, которая как раз ориентирована на кредитный процент, учетную ставку Центробанка. Хотя следует заметить, что законные проценты в зарубежных правопорядках включают в себя не только ставку рефинансирования центрального банка, но и тот процент, который добавляется коммерческим банком при кредитовании своих клиентов.

— Как Вы относитесь к тому, что Верховный Суд предлагает отказаться от презумпции соразмерности неустойки ущербу для целей применения ст. 333 ГК? Раньше Высший Арбитражный Суд говорил, что соразмерной ущербу и неснижаемой должна считаться неустойка в пределах двойной ставки рефинансирования.

— Чрезмерность неустойки — это вопрос факта. Одна и та же сумма в одном случае будет чрезмерной, а в другом — нет. Поэтому, боюсь, цифровые пропорции в два, в три раза выше ставки рефинансирования будут не совсем правильными. Помню, в Принципах УНИДРУА указывалось, что изменить обязательство можно, если произойдет изменение цены на определенный процент. При подготовке второго издания Принципов отказались от этого. Это работа суда — оценивать степень изменения обстоятельств или несоразмерность неустойки. Надо дать ему возможность принять решение на основе анализа и оценки сопутствующих обстоятельств.

— В проекте постановления ВС устанавливается презумпция причинной связи для случаев, если вред наступает в результате определенных действий. Не вводит ли это критерий предвидимости убытков?

— Возможно. Я вообще всегда был за то, чтобы ориентироваться на критерий предвидимости. Причинная связь — это очень сложная категория. Существует несколько теорий, какой она должна быть. Наиболее распространенная — теория адекватной причинной связи.

— Но они говорят разными словами об одном и том же.

— В целом да. Сейчас в международной практике основным критерием, который используется для определения предела возмещения убытков, как правило, является их предвидимость. По сути, это тот ущерб, который был предвидим с точки зрения нормальной, т.е. адекватной причинной связи.

— В чем тогда преимущество критерия предвидимости?

— Он позволяет возместить будущие убытки, т.е те убытки, которые на момент предъявления требования еще не возникли у потерпевшей стороны. В начале моей арбитражной карьеры я участвовал в рассмотрении одного арбитражного дела в Стокгольме, и там возник вопрос как раз об убытках. Убытки возникли не непосредственно у истца — торговой фирмы, а у его контрагента, которому товары не были поставлены вовремя. Однако контракт заключался между торговой фирмой и нашим внешнеторговым объединением. Поэтому иск в связи с нарушением договора предъявляла эта фирма, а не конечный получатель товара. Применялось советское право, и советский ГК говорил о возмещении убытка, причиненного стороне, т.е. заявителю требования. А он был лишь посредником, и убытка у него не было. Одним из арбитров в том деле был немец, и он удивлялся, что в советском праве не предусмотрена возможность возмещения убытков, возникших при определенных обстоятельствах у третьего лица. Вместо того, чтобы перекладывать право требовать возмещения по цепочке от поставщика на посредника, можно было позволить среднему звену в цепочке сразу взыскать убытки с виновника. Почему? Потому что есть определенность этого убытка, он непременно наступит, так как является последствием нарушения договора. И оборот только выигрывает от такой целесообразности. Поэтому в ст. 15 ГК появилась возможность возмещать убытки, которые еще не наступили, т.е. не являются убытками заявляющей требование стороны.

— У нас она так не понимается.

— А зря. Истец может обратиться к ответчику, показать, что ему предъявляют требования. А арбитраж или суд должен оценить, насколько это требование третьего лица является обоснованным.

— А если арбитраж иск удовлетворил, а истец эти деньги дальше по цепочке не перечислил?

— Этот вопрос почему-то всегда возникает у российских юристов. А все потому что мы, к сожалению, не очень законопослушная нация и в первом порыве рассчитываем, что нам удастся избежать ответственности. Но для нарушителя обязательства вопрос о судьбе этих денег не должен иметь значения. Вы своими действиями уже причинили убыток. И то, что они там будут между собой решать,— не ваша проблема. Вы боитесь, что вас обманут? Для начала отчитайтесь за себя.

— Это разумно, как сказали бы англичане?

— Да, это прагматично. Прежде всего это соответствует потребностям коммерческого оборота, который должен быть динамичным, предсказуемым.

Интервью взяли Владимир Румак, шеф-редактор журнала «Закон», и Владимир Багаев, руководитель портала Закон.ру. Редакция благодарит Артема Карапетова и Марию Ерохову за помощь в подготовке вопросов к интервью.

Источник https://zakon.ru/discussion/2016/03/22/my_zanyalis_kodifikaciej_anglijskogo_precedentnogo_prava__intervyu_aleksandra_komarova

(Читателей 30 всего, 1 сегодня)

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *